загрузка...
A+ A A-

Двойственность образа Петра в поэме «Медный Всадник»

Прежде чем перейти к анализу композиции художественно-прозаических произведений Пушкина, остановлюсь на двух из числа самых сложных и вместе с тем особенно содержательных композиций стихотворных произведений Пушкина - построении поэм «Полтава» и «Медный Всадник». Многие современные Пушкину критики (к ним до известной степени присоединился в своих пушкинских статьях и Белинский) упрекали поэта в отсутствии в его «Полтаве» единства действия; в том, что в рамках одного произведения поэт объединил, как им представлялось, разнородный, обычно соотносимый с различными стихотворными жанрами, материал - любовную, романтическую фабулу и «воспевание» важнейших исторических событий. «Из «Полтавы» Пушкина, - писал Белинский, - эпическая поэма не могла выйти по причине невозможности эпической поэмы в наше время, а романтическая поэма, вроде байроновской, тоже не могла выйти по причине желания поэта слить ее с невозможною эпическою поэмою».

Однако и Белинский подошел в данном случае к оценке «Полтавы» Пушкина с меркой традиционного деления поэзии на роды и виды. Между тем Пушкин во всем своем творчестве эти традиционные рамки, как правило, ломал. Равным образом и из своей «Полтавы» - можно с полной уверенностью утверждать это - он ни в какой мере не собирался создавать не только традиционную эпическую поэму, но и новую романтическую, которую якобы пытался слить с эпической. Опорными пунктами являются здесь две «встречи» между Евгением и Медным Всадником - Петром, композиционно приуроченные к точно расчисленным местам: первая «встреча» - в конце первой части; вторая - в конце второй.

* Тогда, па площади Петровой,
* Где дом в углу вознесся новый,
* Где над возвышенным крыльцом,
* С подъятой лапой, как живые,
* Стоят два льва сторожевые,
* На звере мраморном верхом,
* Без шляпы, руки сжав крестом,
* Сидел недвижный, страшно бледный
* Евгений. Он страшился, бедный,
* Не за себя. Он не слыхал,
* Как подымался жадный вал,
* Ему подошвы подмывая,
* Как дождь ему в лицо хлестал,
* Как ветер, буйно завывая,
* С него и шляпу вдруг сорвал.

И снова поэтом сделано все, чтобы невозможно более сгладить разницу между человеком и памятником, приблизить их друг к другу, сделать друг другу эстетически, в нашем художественном восприятии, равнозначными. Подобно тому, как поэт во вступлении дал образ Петра, так здесь дает он образ Евгения: изображает его подчеркнуто «статуарно». При зрелище ужасной катастрофы, при мысли об опасности, грозящей любимой им девушке, Евгений, спасаясь от подымающейся все больше и больше воды на высоком крыльце старого барского особняка, сидя верхом на мраморном льве, и сам словно бы каменеет от ужаса, превращается в изваяние: «Сидел недвиоюный, страшно бледный Евгений», «Его отчаянные взоры на край один наведены недвижно были». Наконец:

* И он, как будто околдован,
* Как будто к мрамору прикован,
* Сойти не может!

Наоборот, памятник Петра поэт приближает к изображению живого Петра (во вступлении к поэме); там он стоял над Невою; примерно на том же самом месте стоит он и теперь:

* Над возмущенною Невою
* Стоит с простертою рукою
* Кумир на бронзовом коне.

На самом деле Петр, конечно, не стоит, а сидит на коне (именно так и скажет поэт в точно таком же контексте в конце второй части: «Сидел на бронзовом коне»); но глагол стоит в данном случае выражает и большую активность позы Петра по сравнению с позой Евгения и вместе с тем перекликается со «стоял он» вступления. В результате перед нами словно бы некий своеобразный скульптурный ансамбль, скульптурная группа.

Навстречу хлынувшей из своих берегов, взбунтовавшейся, идущей на город Неве обращены двое: впереди, почти вплотную к реке, - недвижный Петр на коне; сзади, по ту сторону площади, - «на мраморном звере» недвижный Евгений.

Как видим, столкновения, конфликта здесь еще нет. Пока это еще только сопоставление: с одной столоны - сосредоточенность лишь на своем, «частном», без мысли об «общем»; с другой - обращенность к «общему», при которой «частное» попросту не замечается, как “бы не существует. Но самая отчетливость, острота такого параллельно-контрастного сопоставления и в особенности только что указанная, заканчивающая всю сцену и полная огромной смысловой выразительности, экспрессии, поза Медного Всадника: «обращен к нему спиною» - подготовляют в сознании читателя закономерность будущего конфликта, являются как бы его предпосылками.

При второй, и теперь уже непосредственной, лицом к лицу, встрече Евгения с Медным Всадником этот подготовленный, глубоко трагический в существе своем конфликт и происходит.

* Вскочил Евгений; вспомнил живо
* Он прошлый ужас; торопливо
* Он встал; пошел бродить, и вдруг
* Остановился - и вокруг
* Тихонько стал водить очами
* С боязнью дикой на лице.

И вот при этом почти полном совпадении с первоначальной ситуацией в погруженном во мрак безумия сознании Евгения вспыхивает внезапный и яркий просвет:

Евгений вздрогнул. Прояснились

* В нем страшно мысли.
* Он узнал
* И место, где потоп играл,
* Где волны хищные толпились,
* Бунтуя злобно вкруг пего,
* И львов, и площадь, и того,
* Кто неподвижно возвышался
* Во мраке медного главой,
* Того, чьей волей роковой
* Под морем город основался…

«Прояснились мысли», и прояснились «страшно» - это выражение полно глубокого значения. Евгений не только узнал, но и впервые понял ту причинно-следственную связь, которая существует между постигшей его катастрофой и тем, чей образ неподвижно возвышается перед ним, кто основал город именно здесь, «под морем», и вследствие этого явился виновником его ужасного несчастия.

Сложная историческая диалектика петровских преобразований глубоко познана и с замечательной художественной силой выражена Пушкиным в том контрасте двух Петербургов, который предстает перед нами в «Медном Всаднике». Петербург - вступления в поэму: «полнощных стран краса и диво», с его дворцами, башнями, садами, столица Петровской империи, российского самодержавия; и Петербург - собственно поэмы: город «бедного Евгения», Петербург окраин, чердаков («конуркой пятого жилья», то есть пятого этажа, «чердаком» прямо называлось Пушкиным в черновых заготовках жилище будущего героя), ветхих домиков, хижин, «пожитков бледной нищеты». Отсюда - и двойственность образа Петра.

Это - великий исторический деятель, «мощный властелин судьбы», повелевающий самой стихией; и вместе с тем это - «ужасный», «грозный царь», «горделивый истукан» самовластья ( о Петербурге вступления: «Вознесся пышно, горделиво»), безжалостно сокрушающий все, что становится поперек пути, беспощадно преследующий малейшую попытку протеста, даже если она исходит из уст обезумевшего от постиг-; шей его страшной катастрофы, походя погубленного им человека. Это исторически обусловленное единство противоречий в облике и деле Петра выражено и в знаменитой заключительной формуле-обращении поэта к Медному Всаднику:

* О мощный властелин судьбы!
* Не так ли ты над самой бездной
* На высоте, уздой железной
* Россию поднял на дыбы?

«Над бездной» - значит, не дал упасть в нее; но «поднял на дыбы», и поднял «.железной уздой».


Безумству храбрых поем мы славу! Безумство храбрых — вот мудрость жизни! М. Горький Алексей Максимович Горький — талантливый писатель, работавший во многих литературных жанрах. Его «Песня о Соколе» подобна народной героической песне, и в то же время — это притча, написанная по канонам жанра: повествование удаляется от современного автору мира, вообще от конкретного времени и обстановки, а затем, как бы двигаясь по кривой, снова возвращается к основному предмету и дает его философско-эти-ческое осмысление и оценку. В этой «надвременности» содержится характеристика современного писателю мира, за
Повесть Николая Васильевича Гоголя “Шинель” сыграла большую роль в развитии русской литературы. “Все мы вышли из “Шинели” Гоголя”, — сказал Ф. М. Достоевский, оценивая ее значение для многих поколений русских писателей. Рассказ в “Шинели” ведется от первого лица. Мы замечаем, что рассказчик хорошо знает жизнь чиновников. Герой повести — Акакий Акакиевич Башмачкин, маленький чиновник одного из петербургских департаментов, — бесправный и униженный человек. Гоголь так описывает внешность главного героя повести: “низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, несколько даже на вид подсле
«Мертвые души» - гениальное произведение русской и мировой лите-ратуры, написанное в 1841 году. В нем нашли отражение наиболее важные черты эпохи, современной писателю, эпохи кризиса крепостнической систе¬мы. В. Г. Белинский назвал поэму «творением, выхваченным из тайника народной жизни, беспощадно сдергивающим покров с действительности». В произведении реалистически показаны две Руси: Русь чиновно-помещичъя и Русь народная. Помещики и чиновники забыли свой граждан¬ский долг перед обществом, свои обязанности перед народом - и в этом, как считает Н. В. Гоголь, - основное зло социально-политичес
Осеннее утро начинается с шороха листьев и шума метлы. Дворник сметает метлой листья в большие кучи, а потом их куда-то увозят большие грузовики. Дворник метет каждое утро, а листья все падают и падают. Они такие красивые, глянцевые, яркие. Есть красные, есть желтые, оранжевые, светло-коричневые. Их можно собирать в букеты. Так приятно гулять в осеннем парке, когда под ногами шелестят упавшие листья. Желтеющие деревья и листопад - и есть главная примета осени. А другая примета - это пролетающие в небе стаи птиц. Сначала птицы собираются в большие стаи, а затем улетают. Долго им придется летет
Пьесы А. Островского насыщены разнообразной символикой. Прежде всего это символы, связанные с миром природы: лес, гроза, река, птица, полет. Очень важную роль играют в пьесах и имена героев, чаше всего имена античного происхождения: древнегреческие и римские. Мотивы античного театра в произведениях Островского еще недостаточно исследованы, поэтому учесть все смысловые обертоны греческих и римских имен здесь трудно. Ясно однако, что имена эти вовсе не случайно выбраны автором, очень важен их звуковой состав, образность и их значение в русском языке. На этих моментах мы и остановимся подробнее.
Сейчас смотрят:{module Пушкин:}